Добавить в закладки
X

Последние новости России и Мира » Новости » Статьи » Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2

Опубликовано: 12 января 2011
Функционал




Вторая часть статьи. Начало здесь: https://via-midgard.com/news/article/7820-kancerokratiya-rossiya-istoriya-bolezni.html  


Нельзя всерьез говорить о русской культуре до пушкинских времен. Если бы не было XIX века, то о существовании русской культуры никто в мире ничего бы не знал. До того были лишь какие-то неясные фрагменты, не образующие единой системы. А.С. Пушкин появился с первой твердой манифестацией старта русской культуры, как необратимо утверждающейся, молодой, уникальной, отличающейся от любых других, каковой и должна быть реальная культура.

Пушкина, наверное, называют «наше всё» потому, что в своем творчестве он собрал все ценности, имеющиеся в поле зрения в какой-то синкретический, еще неразделенный конгломерат. В произведениях поэта прослеживается конфронтация с деструктивными имперскими приоритетами. Если, например, в «Сказке о попе и о работнике его Балде», «Сказке о рыбаке и рыбке» Пушкин показал всю тщетность стремления к «халяве», то, например, более высокую философскую проблему отчуждения поэт поднимает в «Евгении Онегине». В нем любовь, будучи в отчужденном обществе чужеродным элементом, болтается как неприкаянная, такая же лишняя, как и «забав и роскоши дитя» – Онегин, сын «халявного» общества. Любовь в романе не глубока и деструктивна – не гармонизирует отношений, не совпадает с браком, всех делает несчастными. А поэт Ленский вообще оказывается убит, причем глупо, нелепо и походя, хотя вроде бы эта трагедия приводит в чувство (в буквальном смысле) Онегина, изначально неспособного к глубокой любви человека. Это тот же литературный типаж, к которому относятся Печорин у М.Ю. Лермонтова, Чацкий у А.С. Грибоедова, Базаров, Рудин и Лаврецкий у И.С. Тургенева, Обломов у И.А. Гончарова. Литература XIX века выдвинула этот сонм «лишних людей» не случайно, издревле в России человек, не принадлежавший ни к одному из рабских сословий (челядь, холопы, смерды и пр.) назывался «изгоем», был лишним в иерархическом обществе, т. е. «лишнесть» – это обратная сторона рабства, имперской раковой антисистемы. Но с другой стороны, это и первый шаг к формированию новой, свободной, здоровой и конструктивной системы отношений. Имперская антикультура как бы вынужденно формирует себе могильщика в лице отторгаемой русской культуры. Империя иногда пытается превознести культуру, поставить себе в заслугу ее развитие, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что все достижения русской культуры происходили не благодаря, а вопреки российскому государству, мало кто из представителей русской культуры не оказывался сам в положении «лишнего человека», опалы, обструкции, а то и подвергался преследованиям, репрессиям со стороны власти.

Как имперская церковь старается религию, призванную заниматься нематериальным, подменить священной материей, точно так же и имперская антикультура, будучи обреченно материалистической, пытается выдать за русскую культуру пошлых матрешек с балалайками, сарафаны с хороводами, гармошки с частушками. Но не этот лубок представляет сущность культуры, а нематериальная система отношений, наивысшим конструктивным проявлением которых является любовь – антипод отчуждения, враг всех деструктивных антисистем. Как по уровню ненависти (крови, войны) можно судить о состоянии антикультуры, так и по любви можно достоверно судить об уровне развития культуры.

К XX веку любовь, по крайней мере, в изложении литераторов, разошлась на две противоположности: по Ф.М. Достоевскому (1821-1881) – как причуда малахольных юродивых «идиотов», встречающая циничное презрение в приличном обществе, и противоположная любовь по Л.Н. Толстому (1828-1910), у которого она уже достигает шекспировской глубины, драматизма и фундаментальности, бросает вызов «общественному мнению», что было когда-то немыслимо, скажем, в пушкинском «Евгении Онегине». Также любовь еще не была достойным противником «темному царству» отчуждения, скажем, в «Бесприданнице» А.Н. Островского, где не она, а приданое, опять же – материальная «халява» обуславливала общественные отношения. И только толстовская «Анна Каренина» стала русским вариантом «Ромео и Джульетты», где любовь стала уже движущей силой, непреодолимой для устоев сложившегося общества. Такая любовь – своего рода лакмусовая бумажка, показывающая, что наперекор сопротивлению империи сложилась новая система отношений, ценностей, в конечном счете, русская культура удалась. Новорожденная пушкинская клетка пережила митоз, поляризацию на две противположности – имперскую и собственно русскую. И далее судить о развитии русской культуры, наверное, лучше всего по ее маркеру – любви, значению любви в общественных отношениях и отражению ее в искусстве и литературе. 

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2
Ге Н.Н. – Портрет Л.Н.Толстого  

А вот герои Достоевского представляют антикультуру, болтаются ничем не занятые, не включенные ни в какую систему отношений, не имеющие никакой системы ценностей, такие же функционально бессмысленные праздно шатающиеся элементы, каковыми являются раковые клетки в организме. Мир такого отчужденного человека сужен до самокопания, он занят метафизикой нижнего белья. Не случайно Достоевского своим учителем считал, например, Зигмунд Фрейд, отец и основатель материалистического тупика психологии – психоанализа, в своем раскапывании половых отношений умудряющегося обойтись без рассмотрения вопроса любви, сводя всё к одному физиологическому сексу.

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2 
Ф.М.Достоевский  

Такой же тупиковой предстает и религия по Достоевскому, материалистическая, а потому мистическая, иррациональная, по сути – идолопоклонство, доведенное до своего апогея, превращающее в идола самого Христа. «Если мне докажут, что истина вне Христа, я предпочту остаться с Христом, а не с истиной» – говорит Достоевский устами Ставрогина в «Бесах». Божество Достоевского лишено истины, смысла, правды и справедливости. Это истукан, пред которым только и остается, что закатывать глаза повыше, уходя в мир иллюзий и отчужденности.

Иное дело религия у Л.Н. Толстого. Еще в дневнике от 5 марта 1855 г. он пишет:
«Разговор о божественном и вере навел меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества: религии Христа, но очищенной от веры и таинственности; религии практической, не обещающей будущего блаженства, но дающей блаженство на земле». Такое устремление Толстого перекликается точно с таким же направлением религиозной мысли конца XV – середины XVI вв., когда империя ненадолго ослабила пальцы на горле культуры, и тоже появился анти-материалистический и реалистический оппортунизм в русском христианстве.

Наверное, опрометчиво говорить о существовании какой-то культуры, если она не породила своей религии, т. к. любая религия представляет систему духовных ценностей, встроенных в общую ценностную шкалу данной конкретной уникальной культуры. Жесткую взаимозависимость между конкретной культурной системой ценностей и религией доказывает, например, полная межрелигиозная непримиримость– системы ценностей принципиально несводимы вместе, не суммируются и не усредняются, могут быть либо уничтожены, либо развиваться, давая дорогу развитию новых религий и конфессий...

Православие, несмотря на свои византийские корни и универсализм, не признающий ни национальных, ни культурных различий, всё время воюет за звание русской религии, тем самым обессмысливая самоё слово «русский». Если это слово не означает ничего уникального, то в нем нет никакой необходимости, достаточно слова «общечеловек»…

Совершенно естественно, что русская идея в понимании Достоевского должна носить в себе «в высшей степени общечеловеческий характер», должна быть «синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях», что «мы (русские – авт.) хотим быть не русскими, а общечеловеками». Такими стерилизованными «общечеловеками» были например, древние римляне, оставившие после себя лишь один мертвый язык. На территории, очищенной от древнеримских «общечеловеков» и расцвели «отдельные национальности», а русские, по мнению Достоевского, должны, оказывается, развернуть этот процесс наоборот, фактически повернуть эволюцию вспять, что дико и бессмысленно.

Наверное предназначение русских было бы таким же как у римлян, т. е. умереть и не оставить потомства, если бы империя не прокололась, выпустив однажды джина из бутылки – допустив развитие действительной русской культуры, неотъемлемой частью которой стали, кроме прочего, религиозные начала, положенные Л.Н. Толстым в его публицистике: «Соединение и перевод четырех Евангелий», «Критика догматического богословия», «Что такое религия и в чем сущность ее?», «Церковь и государство», «Закон насилия и закон любви», «К духовенству» и многое другое. Значение религиозного подвижничества Толстого, наверное, в том, что он впервые твердо и основательно приступил к генеральной чистке христианского учения от наслоений лжи и абсурдизма, языческих рудиментов мистицизма, магии, колдовства, таинственности, материалистического обрядничества, церковничества, священно-предмето-поклонства и других паразитов на теле религии, которые, например, в православии утверждают, что они-де и есть собственно религия (точно также, как имперская антисистема утверждает, что она-де и есть единственно возможная система, и ее антикультура является действительной культурой).

Такую ревизию Толстой не мог бы произвести с каких-то безликих общечеловеческих позиций, не имея твердо сложившихся ориентиров. В его мировоззрении во главе угла стоял русский идеализм, основная «русская святоотеческая традиция» – духовное важнее телесного, идея в приоритете над материей, что диаметрально противоположно царящему в России материализму, идеологии «халявы». Другие первичные ценности, поднятые Толстым на пьедестал: любовь и отношение – в пику отчужденности, правда и очевидность – против абсурдизма и нелепицы, логика и системность – вместо эклектичности. И пусть Толстой не сформировал окончательно новой русской религии, будучи в некотором смысле рационалистом, не понял на тот момент, например, символических смыслов Воскресения, Апокалипсиса, неясно объяснил смысл непротивления злу – наверное, тогда еще было рано, но это нисколько не умаляет значения того боя, что в его лице дала действительно русская система ценностей против имперской внеценностной антисистемы. В броуновском смешении всего и вся обозначились четкие вектора-направления развития русской культуры, сепарировавшейся от традиционной российской антикультуры.

Толстой сожалел: «Людей, разделяющих мои взгляды, едва ли есть сотня». Но никакого значения не имело физическое количество носителей новой системы ценностей. Качество, воздействие идеи было таково, что, например, известный публицист, адвокат А.Ф. Кони (1844-1927) писал: «Пустыня вечером кажется мертвой, но вдруг раздается рев льва, он выходит на охоту, и пустыня оживает; какие-то ночные птицы кричат, какие-то звери откликаются ему; оживает пустыня. Вот так в пустыне пошлой, однообразной, гнетущей жизни раздавался голос этого Льва, и он будил людей».

Масштаб и правда Толстого были столь значительны, что даже церковь не рискнула предать его, при всем его радикальном еретизме, обычной анафеме, а чтобы не потерять лицо окончательно, обескураженный Синод выпустил довольно тщедушное «Определение» (от 20-22 февраля 1901 г.), в котором лишь уклончиво сетовал об отпадении Толстого от церкви.

Точно также опасливо и осторожно относился к Толстому и царь. Публицист и издатель А.С. Суворин (1834-1912), например, писал: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая и его династии. Его проклинают, Синод имеет против него свое определение. Толстой отвечает, ответ расходится в рукописях и в заграничных газетах. Попробуй кто тронуть Толстого. Весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост».

В Евангелии Иисус Христос говорит: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18:36). Точно также мог сказать и Толстой, царствовавший как Христос не в физическом, а в идейном мире. В то время как царь идейный Л.Н. Толстой являл становление, «воскресение» русской системы ценностей, в это же самое время царь физический, формальный Николай II демонстрировал распад и деградацию имперской антисистемы, очередную гибель, катастрофу раковой опухоли.

Как в капле воды российская взаимосвязь «халявы» и катастрофы отразилась в глупейшей, но симптоматичной трагедии 1896 года на торжествах на Ходынском поле в Москве, устроенных по случаю коронации Николая II. На всенародных гуляньях по официальным данным погибли 1389 человек, около 1500 получили тяжелые увечья (неофициально распространилось, что пострадавших было 20 тысяч).

Каждому пришедшему на празднество был обещан узелок из цветного платка, в котором содержались жалкие подарки императора – сайка, полфунта колбасы, немного конфет, пряников, и эмалированная кружка с царским вензелем. Откуда-то возник слух, что царских подарков на всех не хватит. Никто не хотел остаться без «халявы», и все бросились к буфетам. Возникла давка, приведшая к жертвам…

Примечательно то, что после трагедии на Ходынском поле царь и царица отправились в Петровский дворец, где был дан царский обед волостным старшинам, а вечером они посетили бал, устроенный французским послом. Николай II, будучи флагманом и образчиком раковой отчужденности, позволившей ему слыть «тишайшим» вкупе с «кровавым», такое поведение демонстрировал и дальше, например, когда, получая известия о гибели русской эскадры в Цусиме в 1905 г. (в результате чего победа в войне с Японией становилась фактически невозможной), скрупулезно описывал в своем дневнике «чудную погоду», прогулки, развлечения, катания верхом... Любил расстреливать прикормленных ворон и бездомных кошек, и, не обращая внимание на тяжкие для страны времена, тщательно заносил результаты бессмысленной пальбы в дневник: «Пристрелил 3 кошек и 4 ворон»... Также отчужденно царь мог рассматривать и обсуждать карикатуры в английском журнале, когда ему докладывали о гибели десятков тысяч русских солдат на фронтах Первой мировой войны... Смертельный холод отчужденности Николая II проявлялся также и в том, что он, принимая генералов и министров, улыбался, соглашался с ними, обещал все сделать по их совету, те уходили окрыленными, и на следующий день получали ...уведомление об отставке без содержания и пенсии... И, как его исторический прообраз, тоже отторженный, слабовольный и потому «тишайший» царь Алексей Михайлович (1629-1676) сделал всю страну заложницей паранойи одержимого патриарха Никона, так и Николай II делегировал всю фактическую власть мракобесу Гришке Распутину, ориентируясь на его советы даже в проведении военных операций. На самом верху имперской пирамиды разыгралась типовая драма «Села Степанчикова» по Достоевскому, с Распутиным в роли Фомы Фомича. Именно в вакууме отчуждения распоясываются тираны и узурпаторы…

Итак, империя и ее идеологический аппарат – православная церковь вползали в XX в. как кролик в пасть к удаву, к своему полному краху, приведшему к падению «священного» самодержавия и февральской революции 1917 г. – «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три» (В.В. Розанов) Однако покончить к деструктивной антисистемой было невозможно, империя в своём цеплянии за соломинку сумела-таки создать «мостик», переносящий раковое заражение в будущее – сумела ввинтить народы в Первую мировую войну (1914-1918 г.). Империя провоцирует войну, а потом война восстанавливает империю, как самую эффективную милитаристскую структуру, т. е. война сыграла роль передачи деструктивной эстафетной палочки царского ханства ханству новому.

Православие выдыхалось, поскольку, например, после отмены обязательного причастия в армии летом 1917 г. к чаше добровольно пошла лишь десятая часть военнослужащих, Церковный божок умер в ницшеанском смысле. 

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2
В. Перов - Сельский крестный ход на Пасхе

Требовалось найти какой-то невероятный изыск, чтобы завернуть российский империализм в новую упаковку, и такой ход был найден в виде большевистской идеологии, обеспечившей быстрый имперский реванш, издевательски названный потом «Великой октябрьской социалистической революцией». Марксизм-ленинизм был преемником имперской идеологии и православию по ряду основных позиций, например:

– материализм коммунистического учения и материализм церковной религиозности, состоящий в поклонении священным физическим предметам и действам – и те и другие сакрализовали священную материю;

– отталкивание значимой реальности от «здесь и сейчас» в коммунистическое «светлое будущее», «царство коммунизма», наподобие церковного загробного Рая (заветной мечты халявщика – беспредельной «халявы»);

– и там и там воображаемое реальнее очевидного, реальные и актуальные проблемы несущественны и иллюзорны – это всего лишь временные и частные «отдельные недостатки», которых в светлом будущем не будет, или происки неправедных «врагов»;

– взамен церковному «нет ни эллина, ни иудея» выдвигается идентичная идея коммунистического интернационализма, как новое оружие подавления культурно-ценностной уникальности, автоматически ведущее к уничтожению культуры вообще, возвращению во внекультурное первобытно-общинное полуживотное состояние…

То, что раньше никак не осмысливалось, не афишировалось, стало приобретать теоретические очертания:

– марксистская теория прибавочной стоимости придавала научный вид «халяве», реализуя надежду на справедливую «халяву» в условиях социалистического общества – что-то типа того, как если бы пираты предложили по-честному делить с жертвами награбленную у них добычу;

– дальнейшее продолжение отчуждения, теперь уже отчуждение средств и орудий производства, земли, частной собственности, результатов труда. Нарушение тождества между полезностью и оплатой труда – это и есть зеленая улица «халяве», т. к. функциональность – это как раз то свойство, которое отличает систему от антисистемы, в антисистеме для получения благ функциональная польза необязательна;

– поддержка рабства в новом, «научном» виде, не только тотальным отчуждением всего и вся, но и в пропаганде стадности – по марксистско-ленинской теории человек есть последыш общественных отношений, не личность первична, а социум, класс (человек на самом деле не классифицируется, для человека нормальна уникальность, а противоположное – либо болезнь, либо рабство). Например, популярный «революционный» лозунг «Мы не рабы!» содержит в себе отрицание самоё себя – не рабом может быть только отдельный человек, мыслящий от «Я», «Я не раб!» – так должна звучать не лживая фраза, а мышление от «мы» (субъектом становится некое несуществующее множественное существо) – это как раз демонстрация стадности и рабства;

Логично, что коммунисты, придя к власти, организовали войну и тотальный террор против представителей бывшей власти и церкви, раздувая озлобленность народа на опостылевшую поповскую и царскую ложь, и тем самым отмежевав себя от идеологии православия, мол, у нас теперь всё совершенно другое. На самом деле изменилась всего лишь словесная упаковка имперской идеологии отчуждения и «халявы», не только не сдавшей позиций, но и получившей новые возможности.

Характерно то, что большевики обещали до революции, и установили после нее, т. н. «военный коммунизм» (1918-1921), фактически – восстановление имперской «вертикали», милитаристской системы управления, адекватной только форс-мажорным, военным условиям и неадекватной условиям мирной жизни. Военный коммунизм привел к крестьянским восстаниям, кронштадтскому бунту, и большевики были вынуждены временно отступить, приняв НЭП. Но как только крестьяне немного успокоились, «вертикаль» продолжила с новой силой провоцировать кризис, голодоморы, вымучивать каких-то «врагов», чтобы получить право на мобилизационную экономику – в ней «вертикаль» адекватна и показывает фантастические успехи. Средства и дешевая рабсила добывались путем плановых репрессий, отчуждение всего и вся продолжало своё шествие.

Очень хорошо проблема отчужденности препарирована в произведениях М.А. Булгакова «Бег», «Дни Турбиных». Состояние «халявного» мышления Булгаковым гротескно отражена в романе «Собачье сердце». Если у Достоевского «тварь дрожащая» качала какие-то права, то тут она их докачалась-таки до логического завершения: «В настоящее время каждый имеет свое право», подытожил этот процесс Шариков, и вожделенное «право» свелось лишь к праву на «халяву». «Собачье сердце», наверное, дополняет произведения И. Ильфа и Е. Петрова, показавших в Остапе Бендере эволюционировавший советский вариант Чичикова с Хлестаковым, своего рода ответ Гоголю на вопрос куда несется птица-тройка Русь – а никуда, просто скачет по кругу! Фабула российской жизни осталась всё той же – умный или хитрый «халявщик» разводит «халявщиков» глупых, то бишь всё тех же «лохов», но всё более совершенным способом. Положительных героев нет, поскольку ни с какого боку их не пристроить – они всё те же «лишние люди» за бортом антиутопии российской реальности.

В романе-фантасмагории «Мастер и Маргарита» М.А. Булгаков сатирически показывает, что тяга к «халяве» у советского человека осталась той же, что и была раньше (очевидно – до революции). «Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…» – говорит Воланд, «протестировав» зрителей дождем дармовых денежных купюр, и устроив в зрительном зале небольшое «ходынское поле».

Не случайны параллели в романе со временем евангельских событий казни Христа – две тысячи лет назад в Иудее была сходная ситуация с современной российской. Римская империя добивала иудейскую культуру, как советская изничтожала русскую, также царствовало отчуждение, суеверия и мистицизм. В одной из редакций романа Воланд искренне удивляется: «Я никак не ожидал, чтобы в этом городе могла существовать истинная любовь»…

Тем не менее где-то в параллельном мире, в другом измерении тема любви живет. Тут, наверное, следует выделить М. Шолохова, его «Тихий Дон», в котором расставание со старым патриархальным укладом, войны и революции ничего в плане проблемы любви не меняют, в романе погибают все три представительницы разных видов любви: любящая высоконравственно безответно Наталья; её противоположность – ветреная распутница Дарья; погибает и страстная, самоотверженная в любви Аксинья. Григорий Мелехов оказывается с мертвой любимой на руках, утративший смысл жизни, наказанный за свою бесхребетность, предательство любви, ставший причиной смерти двух любящих женщин, угробивший и свою жизнь на бессмысленное метание между одинаковыми в своей мерзости белыми и красными, участвуя в их войне «остроконечников» и «тупоконечников», сцепившихся в бессмысленной нанайской борьбе за смену мифологии общества отчуждения. Нет опоры и в земляках, собственная культура просто не сформировалась в здоровый организм, чтобы быть «третьей силой», и раскидать налетевших паразитов, не дать внедриться ни старой, ни новой раковой опухоли.

В следующем романе – «Поднятая целина» Шолохов, стараясь превознести новый строй, на самом деле показывает, как коммунистическая демагогия о диктатуре пролетариата обернулась традиционной борьбой империи с ненавистным крестьянством, выжигании малейших ростков культуры отношений и насаждении антикультуры отчуждения, новой формы старого рабства. Вооруженный ярлыком для сбора дани – посланный партией коллективизировать (новый эвфемизм старого «колонизировать») деревню, Макар Нагульнов пытается насадить новую мораль обезлички, экспроприации, раскулачивания, отбирания у крестьянина средств и результатов труда, т. е. новое оказалось забытым старым – всё тем же отчуждение, порабощением крестьян теперь уже коммунистическим ханством. Естественно, что любовь, как антагонист отчуждения, и тут оказывается нетерпимым жупелом, Нагульнов, например, говорит: «Какой из него будет революционер, ежели он за женин подол приобвыкнет держаться?.. Бабы для нас, революционеров, – это чистый опиум для народа».

Как бы ни было противно революционерам, но тема любви нашла всё-таки свою нишу, причем в «важнейшем из искусств» – кино. Появляются фильмы, в которых любовь наконец-то побеждает, но будучи встроена в социально-политический контекст, например в к/ф «Богатая невеста» (1937) счастливая любовь дополняет невиданные успехи колхозников, в к/ф «Свинарка и пастух» (1941) служит делу интернационализма. На этом присобачивание любви, от которой уже просто никуда не деться, к нуждам государственного агитпропа не закончилось.

Самую важную роль любовь, наверное, сыграла в гос. идеологии в Великую Отечественную войну. Это была, пожалуй, первая в истории война, где, судя по фольклору, поэзии, фронтовым песням, фильмам солдат шел воевать не столько за интересы государства (родину, партию, Сталина и пр.), сколько за любовь. Со всех сторон звучало: «…Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих»; «…пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша сбережет»; «…мне в холодной землянке тепло от твой негасимой любви», и т. д. Совершенно естественным образом интуитивно сложилось то, что было недоступно никаким рациональным теоретикам – фашизму, оказывается, в сущности противостоят не пушки, не Советский Союз, не антигитлеровская коалиция, а любовь (см. ст. «Любовь победит фашизм»), т. к. фашизм – это такое же детище непримиримого антипода любви – отчуждения, как, впрочем, и российская имперская антисистема, только формы разные.

Любовь – это, наверное, единственный реальный, а не декларативный победитель в той войне, и плодом победы стало то, что этого победителя пропаганда не смела больше третировать и оставила в покое на время, достаточное для того, чтобы любовь в жизни людей поднялась на должную планку. Это было действительное неоспоримое достижение советского периода России, хотя бы, как и остальные культурные достижения, развившееся не благодаря, а вопреки государству, либо его попустительством. Любовь стала счастливой, впервые в истории получив право определять отношения. Любовь выдвинулась выше утилитарной пользы, стала признаваться пресловутым «общественным мнением», раньше ее отторгавшем (отчуждавшем). Стал постыден расчет в браке, меркантильность в отношениях между людьми. В общественном сознании был маргинализован, стал недопустимым физиологический секс без любви.

Всё бы хорошо, да только параллельно позитивному культурному становлению шел и другой, деструктивный процесс – антисистема шла своей дорогой, утяжеляя, например, колхозное рабство, установив немыслимые даже хану Батыю продналоги, отбирая всё подчистую в обмен на трудодни, уничтожив при Хрущеве весь скот, запретив проводить газ, электричество и дороги в «бесперспективные» деревни. Жители бежали, спасались из деревни как от чумы. В итоге советские деятели превратили в ад, опустошили действительный оплот русской культуры – деревню так, как не смогли в своё время ни Мамай, ни Гитлер. Собственный враг – российская власть оказался, как всегда, намного страшнее любого самого лютого врага внешнего, ибо чинит грабеж под видом «своего», под благовидными предлогами, называя «родиной» себя – раковую опухоль на организме действительной родины. 


 Правление колхоза. Фото 1956 г. 

А.И.Солженицын, по его собственному признанию, так и не смог понять и объяснить маниакальное стремление советской власти извести под корень своих кормильцев, особенно самых лучших, самых трудолюбивых представителей крестьянства. Тут причина системная: крестьяне являются самой неподсистемной, самой независимой от провокаций власти, самой выживаемой, фактически, самой свободной группой людей. Кормятся они результатами своего личного труда на тех возможностях, которые предоставляет природа, а не «халявными» подачками, предоставляемыми государственной системой (в российском варианте – антисистемой). Потому-то антисистеме крестьяне – первые враги, как враги любые не пресмыкающиеся перед нею «изгои». Потому-то коммунисты и твердили мантры про отсталость крестьян и продвинутость рабочего класса – группы, на самом деле целиком зависимой, а потому и манипулируемой властью, удобной для власти. Лишенный работы (выброшенны из системы) рабочий обречен на гибель, чего не скажешь о крестьянине. Руководящая роль рабочего класса и ее «ведущего авангарда» – коммунистической партии, сводящаяся к постановке крестьянства в подсистемную зависимость и контроль, новую форму рабства – «коллективизацию», совершенно логично ничем для деревни не могла закончится, кроме деградации и опустошения. Нестыковка возникает там, где встречаются антисистема и природа, упорно не желающая подчиняться указаниям сверху, кого-то долго кормить «на халяву»...

Да и в городе, как и везде, «халявщики» не могут эффективно хозяйствовать, их система-пирамида примитивна и разрушительна, и нет таких ресурсов, которые бы ее спасли от самоуничтожения. Поэтому к 90-м годам прошлого века следующий, можно сказать – плановый крах был сформирован, российская зашоренная «птица-тройка» приближалась к тому ухабу, от которого и ушла.

Ошибочно считать кризис, войну некой из ряда вон выходящей случайностью. Пожалуй, единственное, что деструктивная имперская антисистема использует гениально – это катастрофы, которые сама же и формирует. Спровоцировать, как всегда в таких случаях, полномасштабную войну, и через нее завинтить гайки не удалось, получился довольно локальный и бесполезный Афганистан, но зато всё отлично вышло с провокацией экономического кризиса. Народы, как и встарь, оказались просто на краю голода, этого безотказного инструмента «обматеривания» общественного сознания, бульдозера, который сравнивает любую культуру, возвращая людей в начало эволюции – полуживотное состояние вечного поиска корма. Загнать таких в очередное стойло – дело техники, что и было сделано в 1991 году. Снова «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три»

И опять реставрация старой имперской антисистемы была преподнесена как радикальная реформа, почти революция. Вчерашние партийные мурзы мгновенно стали демократами, клянящими на чем свет стоит себя вчерашних, и доказывающими, что вот теперь-то всё изменилось, свершилась вековая мечта о свободе, впереди либерально-демократическое «светлое будущее».

На самом деле в 1991 г. антисистема не только не утратила, а наоборот, приобрела новые возможности. В сравнении с большевистским реваншем 1917 г. она даже не потрудилась заменить заметно фигуры «халявщиков». Если раньше тога коммунистической святости как-то сдерживала личное их обогащение, то либеральная идея сняла все препоны. «Халявотворчество» стало тотальным. Насквозь лживая идея демократии, этого порождения имперских рабовладельческих государств, оказалась весьма и весьма родственна и преемственна коммунистической идеологии:

– туманная «власть народа» перекликается с демагогией «диктатуры пролетариата», и там и там гегемония неких общественных образований, личность вне игры, «винтик»;

– как у большевиков, так и у демократов критерием истинности является выбор большинства – качество идеи заменяется физическим количеством, таким же материальным козырем, как и у раковых клеток;

– также реальное счастливое существование демократами невротически вытесняется в далекое «не здесь и не сейчас» – построение будущего общества идеальной «халявы», уже якобы построенного где-то там, за границей;

– как коммунисты утверждали, что всё дело в том, чтобы «учиться коммунизму», так и демократы видят решение проблем в том, чтобы научить народ демократически мыслить, т. е. всё так же его переделать на какой-то ими воображаемый лад;

– как коммунисты, так и демократы панически избегают любых сомнений в системе, веря в эффективность замены (выбора, назначения) лиц во власти («кадры решают всё!») – мол, выберем (поставим), хорошего начальника, уж он-то наведет порядок в системе, т. е. происходит подмена общего (система) частным (кадры);

– коммунистический интернационализм, стирающий различия между культурами, переименовался в демократический мультикультурализм. Если XXIV съезд КПСС (1971 г.) провозгласил, что сложилась «новая историческая общность – единый советский народ», то в демократической России актуализовались некие «россияне», т. е. те же безликие «общечеловеки»;

– как у коммунистов, так и у демократов слепая вера в существование некого единого универсального, справедливого для всех культур закона и построения на его основе правового государства. На самом деле такой закон может быть только в тюрьме, концлагере или в армии, никак иначе различные культуры жить по одному укладу не заставить. Скажем, в Древней Руси каждое княжество имело свою «правду», каждый народ жил по своей системе ценностей, и только татаро-монгольское рабство установило единый устав-закон. Устав от закона отличается тем, что один деструктивно, силовым методом навязывается как нечто противоестественное сверху, а другой нормализует естественность жизни снизу. С батыевских времен законы в России не естественные, а подавляющие, ограничивающие, интервентные, в конечном счете, разрушительные, для всех чужие…

Так же реверс произошел и в религии. Нельзя войти в одну воду дважды, а вот нырять в …о – сколько угодно. Примером такого заплыва в одну и ту же суспензию является чудесное воскресение православия в качестве государственной религии. Люди уже порядком подзабыв к чему это однажды уже привело, шарахнулись от коммунистической лжи к церковной, идеология которой от большевистской качественно ничем не отличается. Вчерашние атеисты с легкостью необыкновенной стали миссионерами-проповедниками. Произошло «чудо», такое же, как чудо обращения фарисея – гонителя христиан Савла в апостола Павла, где на самом деле, никакого превращения не произошло – Павел просто перетащил своих старых идолов в новую религию, сделав из идеи Христа свою полную противоположность – фарисейство в новой словесной обертке…

В либерально-демократический период антисистема взяла реванш и в отношении любви – прошлые достижения на этом фронте с блеском были сведены на нет. Общество, «обматеренное» кризисом и угрозой голода, отказалось от своего прошлого достижения, место идеалистической любви занял физиологический секс, отношения вернулись к состоянию XIX века, когда их определяла выгода, материальный расчет, любовь вытеснилась, стала изгоем общества, иррациональной угрозой стройному мифу материального благополучия. Счастье заменилось на заменитель – «успешность», сама любовь стала заменяться на поверхностные инфантильные суррогаты и перверсии. Место Бога («Бог есть Любовь») заняли Мамона (денежный идол) и Сатана (в религии считается князем-символом материального мира).

Актуализовался миф самодостаточного и успешного трутня-халявщика наряду с реальным российским «лохом», в котором угадывался всё тот же щедринский мужик, который не мог жить, не кормя каких-нибудь генералов.

Важнейшим инструментом культивирования «халявы» является крайнее экономическое расслоение общества. Антисистема ставит богатых в такие условия, что они не могут вкладывать деньги, тратить их на функционалную пользу, только на глупые бессмыслицы. А бедные постоянно должны получать по рукам, им антисистема внушает и внушает на каждом шагу, что на полезной деятельности не разбогатеешь – «трудом праведным не наживешь палат каменных». Единственный способ не только разбогатеть, но и вообще существовать – это стремление к «халяве». Функциональность, польза – это смертельная опасность для антисистемы.

Есть позитив во взлете в 90-е годы лохотронов, обещавших наперебой ту или иную «халяву», безотказную наживку для «лохов» – в народе выросло массовое осознание ранее не понимаемой, реальной, а не декларируемай российской священной троицы «лохи-кидалы-крыша», где все три ипостаси зачарованны, как на иконе Андрея Рублева, чашей с «халявой» (возможно именно это и увидел на иконе Иван Грозный, так ее возлюбивший, что приказал в 1575 году покрыть ее золотым окладом). Выталкивание этого триединства во что-то маргинальное не должно сбивать с толку, тут нет ничего кроме ханжества, вызванного болезненностью осознания плачевной реальности. Об этом говорит и то, как другие, довольно бессмысленные уголовные понятия легко входят в жизнь, например: на самом верху употребляется «мочить» – блатной эвфемизм слова «убить»; ни один ведущий ни одного телеканала не позволит себе сказать гостю «садитесь», т. к. в уголовной среде так говорить «западло», сидят мол, только в тюрьме, а «нормальные пацаны» говорят «присаживайтесь», и т. д. Вот такому новоязу – зеленая улица, поскольку он, в отличие от троицы «лохи-кидалы-крыша» никакого нового, постыдного, травмирующего, в конце концов – отрезвляющего понимания российской действительности не несет…

Кроме всего прочего, когда любовь в загоне – это есть маркер упадка всех сторон культуры. Демократическое искусство также постигла глубокая творческая импотенция: формоплетство, лубок, попса и бессильные перепевки, переигрывания, плагиат старого или чужого… 

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2
Рисунок Животова, символизирующий поднимающуюся империю. Взято с zavtra.ru

Деструктивная роль, которую играет антисистема в жизни действительных представителей культуры, наверное, хорошо видна на примере, скажем, двух несомненных ее носителей, алтайских самородков: артистов Екатерины Савиновой (1926-1970) и Михаила Евдокимова (1957-2005).  

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2 Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2 
Алтайские самородки Екатерина Савинова (1926-1970) и Михаил Евдокимов (1957-2005).  

Антисистема, антикультура обладает волчьим чутьем на своих врагов, и потому вокруг тех, кто обладает системной ценностной целостностью, создает вакуум, стремится засосать, как в черную дыру, талант и жизнь ненавистного представителя культуры. Такой вакуум образовался вокруг яркой самобытной личности Екатерины Савиновой, которой даже фильм с единственной полноценной ролью – Фроси Бурлаковой («Приходите завтра») не давали спокойно снять чиновники, мотивируя своё сопротивление бездарностью актрисы (???). Отторженность, невостребованность, постоянное давление отталкивающего магнитного поля антикультуры сделали своё дело – актриса была доведеная до тяжкой болезни, и закончила свою жизнь под колесами поезда, как Анна Каренина – литературный персонаж Л.Толстого, тоже доведенная до самоубийства антисистемой, неприемлющей и такое высшее проявление культуры, как любовь.

Так же трагична судьба другого алтайца – Михаила Евдокимова, который, вооруженный знанием русской культуры, понимая, что нужно народу, пошел в губернаторы. Он недооценил всей злобной сути и дьявольской силы российской антисистемы, в которой, как в зазеркалье, всё меняется наоборот – что хорошо, то плохо, а что плохо, то хорошо. Губернаторской власти оказалось недостаточно, чтобы сломать антисистему, начали образовываться вакуум, обструкция со стороны чиновничества, М.Евдокимов, не понимая, что происходит, откуда берется эта сила сопротивления, начал нервничать. Закрутила свою воронку катастрофа, которой было уже не избежать. Антисистема убила его, как убивала до этого многих и многих, по негласному обвинению в принадлежности к культуре и бунте против имперской антикультуры...  

 
Прогноз и лечение.


Если говорить о лечении России от имперской опухоли, то, прежде всего, следует иметь в виду, что мотивация на излечение у «больного» преимущественно отсутствует. Как раз наоборот: есть стремление сохранить болезнь, содержащееся, например, в вечном вопросе «Как спасти Россию?» И действительно, у деструктивной паразитарной антисистемы никакой другой перспективы, кроме гибели нет и быть не может. Поэтому-то и приходится ее спасать, из раза в раз воскрешать этого всегда разлагающегося и смердящего «франкенштейна».

Поэт сказал, что «… в Россию можно только верить», и действительно, спасает российскую деструктивную систему вера, и не просто вера в не постигнутое, а вера как антагонист логики и очевидности, как принятие абсурдизма. Упоение «вечными» и «нерешимыми» вопросами – это маркер избегания очевидного, нежелания решать никакие проблемы, оставить всё как есть. «Вечные» вопросы – это вершины айсбергов, под которыми скрыты массивы лжи и страха осознания этой лжи. На самом деле все российские фатальные парадоксы легко объяснимы. Например, понятна такая такая известная неизбежность, как «дураки и дороги» – действительно, умный человек не может принять философию «халявы», он, если не понимает, то хотя бы интуитивно чувствует, что за «халяву» даже при любом удачном исходе потом придется расплачиваться (личными проблемами, несчастьями, неврозами, зависимостями, болезнями и пр.) Поэтому встроиться в российскую пирамиду умному человеку просто невозможно, в антисистеме существует отрицательный отбор, который идет не по критериям ума, а наоборот, по таланту его выключения по холуйским мотивам, способности идти на любое безумие вразрез с очевидностью если это нужно антисистеме.

Кроме того, была своеобразная польза для теплившейся где-то в захолустьях русской культуры в дураке-начальнике и плохих дорогах – они служили тем буфером, который предохранял от проникновения, вмешательства антисистемы в реальную жизнь, что грозило бы полным уничтожением культуры и вообще жизни в деревне. Примерно эта трагедия и произошла в результате развития коммуникаций, транспорта в XX веке и крестового похода дураков-халявщиков, вооруженных мессианской идеей, против крестьянства…

Кроме всего прочего, с точки зрения системного подхода совершенно ясно, почему в России любые позитивные реформы обречены – позитивная логика реформ просто несовместима с противоположной логикой деструктивной антисистемы, позитив в России существует до тех пор, пока антисистема его терпит. Зато вполне успешны реформы, основанные на деструкции – подавлении, силе, угнетении, «затягивании гаек». Также понятен уход из одной болезни в другую путем чужеродных (западных) прививок – мол, вылечим наш рак прививкой вашей чумы – чужая болезнь всегда лучше. Нельзя привить чужое здоровье, можно только болезнь. Избегается осознание, например, того, что западная цивилизация тысячелетиями нарабатывала методы сдерживания деструктивности той же демократии, и то эта защита не всегда срабатывает, яркий тому пример – восхождение фашизма в демократическим путем в Германии... В России единственный выигравший от прививок чужих болезней под видом реформ – антисистема, не упускающая ничего разрушительного.

В лице западной демократии мы имеем дело не с антисистемой, как в России, а с «недосистемой» – эклектическим сведением несходящихся подсистем, что называется «агрегатом». Т. н. «система сдержек и противовесов» (автономных ветвей исполнительной, законодательной и судебной власти, системы выборов, свободы средств массовой информации, экономической свободы) – это конечно же не система, а совмещение несовместимых подсистем, игра на их несовместимости, агрегат, который при определенных специфических условиях работает, но гарантий никаких не дает. Панацеей демократия не является. Лечить таким агрегатированием (демократизацией) антисистему дело безнадежное, даже работает в обратку – фрагментация власти только усиливает отчуждение, распад, что неминуемо приведет к последующему судорожному аварийному рефлекторному собиранию – фашизму со всей его атрибутикой. Если имперская раковая опухоль, как имитация системы, еще худо-бедно какое-то время протянет, то демократическая резекция на части раково-имперской иерархии («разделение властей »), только ускоряет деструкцию, распад и последующий переход к фашизму, как переход рака in situ (на месте, устойчивый, равновесный) в инвазивный (активный, метастазирующий)...

Понятна и такая российская фатальная неизменность, как выраженная когда-то Н.М. Карамзиным – «воруют…». Воровство – это всего лишь частное проявление неафишируемой российской национальной идеи, идеологического хребта «ракообразной» антисистемы – ее величества «халявы». К тем же частным ее воплощениям относится и неизживаемое взяточничество. Подношения, например, в церковной жизни считаются признаком благочестия, таким образом взятки получают религиозное благословление. Кроме того, мздоимство имеет и позитивное значение – сглаживает несоответствие конкретным реалиям и морали деструктивных российских законов, гребущих всех под одну уставную гребенку…

Также понятно, откуда взялся парадокс необыкновенной русской душевности, альтруизма и в то же время наблюдение, говорящее о проявлении взаимной ненависти русских по-отношению друг к другу, выраженном в такой поговорке, как «не в том счастье, что своя корова отелилась, а в том, что у соседа сдохла», или способности устраивать ходынское поле, собачиться, давить друг друга везде, где что-то «дают». Противоречие мнимое, поскольку в одном случае речь идет о действительных русских, принадлежащих к русской культуре, системе ценностей, ставящей во главу угла отношения, и в другом – противоположному внекультурному типу представителей антисистемы, продвигающей отчуждение, которых ошибочно относить к русским, если речь идет о чем-то уникальном. Такие же свойства у раковых клеток, имеющих, в отличие от здоровых, отрицательный, отталкивающий заряд на своей оболочке, сосуществующих на принципах отталкивания. Некорректно называть этот «отряд ракообразных» русскими, – всё встает на свои места, если относиться к ним, как к «общечеловекам». Осложняется всё лишь тем, что и русский гений, и имперское злодейство порой совмещены в одном человеке, превращаясь в этакую шизофреническую расщепленность. Ошибка, например, националистов в том, что они пытаются провести границу между людьми, а она зачастую проходит внутри человека, причем еще и подвижна, и излечение людей от культуральной шизофрении вполне возможно...

Вполне логически объяснима патологическая бедность русских и других центральных народов России. Кроме перманентного колониального грабежа сверху, есть и стремление снизу к избавлению от денег и собственности, которые в рабской империи служат роль плетки – инструмента наказания, принуждения и манипулирования из центра. Особенно это хорошо видно в условиях «либерально-демократической» формы существования империи: все решения и законы, исходящие от всех ветвей власти ориентированы на наказание деньгами, шантажу собственников и предпринимателей, вынужденных легализовывать свою деятельность.

В этом и причина презрительного отношения российского государства к бедным: неимущий, лишаясь материальных благ, выскальзывает из-под рабской зависимости, становится свободным, а это изгой-умник, подлежащий третированию в стадном сообществе, объединенном общим стремлением к корыту. Стремление к свободе в России входит в противоречие с либеральной экономикой...

Отвечая и на другие вечные вопросы «кто виноват» и «что делать», ошибочно обвинять каких-то конкретных людей. Главным виновником российских бед и несчастий остается невидимая имперская антисистема, антикультура отчуждения – с ней-то и надо что-то делать. Восстания, бунты, революции – любое силовое воздействие обречено на поражение – обыграть антисистему, играя на ее же поле по ее правилам, невозможно, от физической конфронтации она только выигрывает, встречная агрессия ее только подпитывает и организует. Королеву разрушительности разрушительностью не одолеть – кто только ни пытался, всё возвращается на круги своя, в данном случае – на круги ада.

Для таких случаев, когда враг заведомо физически сильнее, еще и невидим, работает парадоксальный евангельский принцип «подставь щеку» – выход из борьбы с разрушителем лишает его противника, возможности сбрасывать на кого-то свою разрушительность, и он вынужден, оборачивая ее на себя, самоуничтожиться. Имперская антикультура только потому и существует длительное время, что есть культуры, которые с нею борются, сглаживают, берут на себя разрушения, сохраняя раковую опухоль в состоянии, как говорят онкологи, in situ (на месте) чуть ли не тысячелетиями. Да и одно из основных свойств рака – он до определенного времени «не болит»...

В отношении физического рака предложено лечение именно по парадоксальному принципу: не борясь с ним, а предоставляя раку зеленую улицу, организуя искусственные кормушки-инкубаторы с тем, чтобы впоследствии, приученных к кормушкам раковые колонии уничтожить простым отключением от питания.

Именно такая «терапия» сложилось естественным образом в России. Культура получила по рукам в ее старании свести несводимое – систему с антисистемой, утратила возможность «спасать Россию». Антисистема вырвалась на свободу, выйдя на новый вид «халявы» – тотальной распродажи российских природных ресурсов и полезных ископаемых. Нужда в подпитке реального производства и сельского хозяйства отпала вообще, активизировался процесс стягивания людей в мегаполисы (те же кормушки-инкубаторы). Нетрудно догадаться что будет, когда «халява» закончится, а она закончится в любом случае, и выстроенная вокруг перераспределения «халявы» антисистема, как злокачественная «строма», рухнет. Причиной катастрофы может изменение любого параметра: падение курса доллара, конъюнктуры рынка нефти, козни конкурирующих «халявщиков» и т. п. – повод совершенно не важен. Антисистема статична и косна, и со временем становится всё больше и больше уязвимой, неповоротливой и неспособной реагировать ни на какие изменения внутренних и внешних условий. Происходит не так уж редко встречающее в истории явление – Земля как бы не терпит распределенной болезни, она самоочищается, локализуя, собирая разбросанные больные элементы в язвы – города-мегаполисы, предоставляя им возможность самим себе сотворить «Армагеддон», самоуничтожиться и не препятствовать дальнейшему развитию культур и эволюции. Всё, что требуется – не мешать представителям антикультуры сломать себе шею в погоне за «халявой».

Нет ни малейшего шанса, что «халявная» приманка кормушек-инкубаторов не сработает. Притяжение «халявы» непреодолимо, тянет отчужденных как на аркане в призрачный мир «халявного» вечного счастья наподобие «зова» из советского к/ф «Отроки во вселенной», тянушего, якобы, к физическому «осчастливливанию», а приведшего цивилизацию к трагедии… Также в не менее пророческом фильме Г. Данелия – «Кин-дза-дза!», представители отчужденного мира попадают в ловушку именно в погоне за «халявой», а остальным придется-таки возвращаться на свою планету из «антитентуры» отчуждения, к ценностям отношений, любви и культуры, сдаденным так неосмотрительно. 

Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2 
Кадры из к/ф «Отроки во вселенной» и «Кин-дза-дза!»  

Абсолютно бессмысленно говорить о перспективах «халявы» самим «халявщикам». Защититься от катастрофы, в которую тянет их «халява», они не смогут, даже точно зная перспективу. Будут неукоснительно ползти к краху, как кролики в пасть к удаву. Причина их бессилия не в какой-то запредельной жадности, а в тяжкой зависимости – такой же как, например, у алкоголиков или наркоманов, так же бессильных перед зависимостью и зачастую ее отрицающих до самого конца. Глупо объяснять алкоголизм и наркоманию жадностью к алкоголю и наркотикам. Не менее глупо сводить к жадности и «халявоманию»...

Кроме прочего, есть еще один позитивный момент в возникновении ресурсной гипер-халявы: легкие нефтяные деньги настолько вскружили голову власти, что она полностью переместила свое внимание на них, забыв о народе. Раньше для изымания «халявы» всегда требовалось удерживать людей в состоянии рабской зомбированности – вбивать то через православие, то через коммунистический агитпроп рабскую «общечеловеческую» систему ценностей, имперскую антикультуру. Теперь необходимость в этом отпала, государственный аппарат больше в доходах от эксплуатации людей не нуждается, идеология государства стала либо вялой, либо очевидной демагогией, либо ее нет вовсе. Это дает время беспрепятственному развитию новой свободной идеологии «снизу». Альтернативная идеология не будет восприниматься всерьез до тех пор, пока не созреет, и бороться с нею станет уже поздно.

Однако нет более страшного врага у представителей антисистемы, чем они сами. Наивно думать, что могут что-то позитивное построить, например, инфантильные нео-квази-комсомольцы «Наши», «Местные», «Идущие вместе», «Молодая гвардия», у которых не хватает ума не то чтобы скрывать постыдный карьеризм, а они даже им гордятся, легализуя то, что уже давно укоренилось во власти и без них. Как раковые клетки лишены всякой дифференциации и полезности, но, тем не менее, рвутся к кормушке, так и у представителей современных российских молодежных движений и политических партий нет никакой идеи, кроме встраивания в систему «халявного» кормления. Это касается и, якобы, «оппозиционного» лагеря – «несогласные», «Другая Россия» никакой другой идеи, кроме «а дай-кось я» выдвинуть не могут, все думают, что облагодетельствуют общество, если дорвутся до ярлыка на княжение и сбор дани. Происходит негласный сговор: никому ни под каким видом не ставить под сомнение «кормушку» – саму систему власти, выступать можно только за замену кресел, и всеми, неважно какими – демократическими, либеральными, коммунистическими, патриотическими и др. фибрами сакрализовать имперское единство. Не случайно партии в названиях вдруг стали тяготеть к «России» – «Единая Россия», «Свободная Россия», «Справедливая Россия».

Нет никакой разницы как на этот раз будут самоуничтожаться «общечеловеки» – наиболее вероятен сценарий, похожий на путь фашистской Германии: неадекватная рынку антисистема спровоцирует кризис; далее этот кризис вызовет инстинкт фашистского сплочения, тупого зоологического единения нации; потом дурной взлет, беснование экономики с милитаристским уклоном, провокация войны. Без войны империя – всего лишь механизм грабежа, бессмысленного садо-мазохистского подавления и развала. А вот с войной империя обретает смысл, война ее выстраивает, упорядочивает, дает простые и четкие ответы на все вопросы. Если спровоцировать войну, то вчерашние «халявщики» и воры у государственных кормушек уже выглядят не так заметно. И обреченно провальная экономическая деятельность имперской власти может спастись только войною и кризисом-голодом. У России два союзника – голод и война. За эти лекарства она и будет цепляться в очередной сто первый раз. Ну а потом крах...

Важно видеть, что такой путь есть естественный путь самолечения от рака, и ему нельзя препятствовать, т. к. благие намерения только оттянут конец и увеличат количество жертв, которых и сейчас-то очень много – вымирание в мирной России бьет рекорды потерь военных лет. Нужно видеть, что на этот раз происходит «прощальная гастроль» российского рака, и скоро хосписа размером в 1/7 часть суши на планете не будет. Россия, как евро-азиатская межевая помойка, на которую сбрасывалось всё деструктивное, будет, наконец, расчищаться и благоустраиваться. Так или иначе российская имперская антисистема отправится в небытие, туда же, куда отправились ее трижды проклятые не менее одиозные прародители: Римская, Византийская, Монгольская и др. империи.

Подобный сценарий не обязательно означает распад России, а лишь изменение качества ее государственной системы – из злокачественной статичной «вертикальной» антисистемы она может превратиться в доброкачественную конструктивную подвижную плоскую здоровую систему-конфедерацию, стимулирующую развитие входящих в нее уникальных культур. Закончится болтанка-лихорадка вверх-вниз, свойственная всем деструктивным системам, начнется ровная прямая дорога. В общем, прогноз, как сказал бы врач, оптимистический, и есть большое везение в том, что вскоре придется увидеть столь глобальную перемену, нечто такое, чего и представить себе было невозможно ни в какой утопии…

В самой патологической отсталости российского гос. устройства есть «плюс»: нет другой такой страны, народы которой необходимость выживания выталкивала бы к необходимости качественного скачка – формирования беспрецедентно нового типа общественных отношений. Правда, произойдет это не раньше, чем придет системное понимание российских проблем. Например, в общественном сознании сепарируются понятия «система» и «порядок». Только «система» может быть конструктивна, самовыживаема изнутри. А «порядок» – это еще не система, и даже может быть антисистемой, подвержен распаду, энтропии, а потому требует императивного силового насаждения, т. е. являет собой деструктивную организацию общества. Не случайно общественное устройство в немецком варианте антисистемы – Третьем рейхе называлось «Новый порядок» («Ordnung»)...

Бесполезно пассивно ожидать («верить»), что власть, чиновничество в «светлом будущем» сами собой построят что-то конструктивное. Это в принципе невозможно: чиновник строит не «систему» и «порядок», на котором его корпорация и паразитирует. «Система» – это совсем другое, и даже в некоторых условиях противоположное «порядку», как опоре антисистемы. Порядок в антисистеме статичный, омертвляющий, останавливающий-тормозящий, запирающий, коснеющий, а системный порядок – живой, динамический, подвижный, стимулирующий, раскрывающий, инициативный. В отличие от антисистемы, в системе порядок не является самоцелью и первоценностью. Один из маркеров замены системности на порядок, российское проклятье – очередь. В функциональной системе получатель благ их зарабатывает и получает естественным образом, а в антисистеме, в которой функциональность принципиально рушится, все пред благами одинаковы, основной формой распределения становится порядок – очередь...

Само собой происходит только зло, разрушение, а добро, что-то конструктивное, созидающее нужно делать всегда специально. Российским народам придется до конца испить чашу спонтанной, формирующейся самой по себе деструктивности, чтобы прийти к неотвратимой необходимости активно и творчески вмешаться в систему общественных отношений. Основная надежда на идейный русский бунт, на этот раз осмысленный и прощающий... 


 
Юрий Кузнецов, для АНП 

5


Источник | Адрес этой страницы:



Расскажи в социальных сетях:


1
Нравится
3
Комментариев: (0), Опубликовал: лесник, Просмотров: 4630
Какие эмоции у вас вызвала публикация? (УКАЖИТЕ НЕ БОЛЕЕ ДВУХ ВАРИАНТОВ)
Возмущение Грусть Надежда Одобрение Отчаяние Радость Смех Страх Стыд Удивление Удовлетворение

Вы читали Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2

Предлагаем также ознакомиться с похожими материалами:
Самые читаемые материалы
Самые обсуждаемые материалы
Свернуть блок
Свернуть рекламу

Все новости | Новость Канцерократия. Россия: история болезни – этиология, прогноз и лечение ч.2 была опубликована в Новости » Статьи 12 января 2011! Читайте свежие Русские Новости Славян на Мидгард.Инфо !
Свернуть блок
Свернуть комментарии



  • Вконтакте
  • Facebook

Информация

Важная информация для новых (не зарегистрированных) посетителей

Если вы впервые на сайте то вам необходимо:


Если ранее вы были зарегистрированы в социальных сервисах то вам необходимо:


Если вы зарегистрированы на сайте то: